Вдохновительница

“Деля с кем-то постель, ты непременно напрашива-

ешься на сомнительные процедуры, вроде лежания на

крошках или соревнования по перетягиванию одеяла.

Сегодня нас балуют разнообразием – тянут со стороны

ног. Ну, сейчас я покажу этому... Этой... сутулой тётке в

простыне...”

Мария тихо ахнула и села, машинально натянув одея-

ло на себя. Такие события надо приветствовать должным

образом – с отвисшей челюстью и вытаращенными глаза-

ми, ибо не всякий день видишь наяву то, что ранее явля-

лось только во сне. Муза, как и обещала, явилась воочию.

Дождавшись, пока она проморгается, муза вырази-

тельно нахмурила брови и кивнула на постель справа:

не разбуди, после чего тихо выскользнула из комнаты.

Первый испуг быстро прошёл, оставив после себя лишь

любопытство и то самое дивное ощущение, которое

возникает, когда сознание прикрывает лавочку, отка-

зываясь давать рациональную оценку происходящему.

Мария осторожно выбралась из постели и проследовала

за гостьей.

Муза не была сутулой. В коридоре она с явным на-

слаждением расправила крылья и легко воспарила, на-

сколько позволял потолок. Плеснули края туники, той

самой, что спросонья показалась простынёй, крыло лег-

ко коснулось щеки. Опускаясь на пол, она развернулась

лицом к девушке, одарив её приветливой улыбкой.

Некоторое время обе молчали. Муза совершенно

беззастенчиво рассматривала её, склонив голову к пле-

чу. Мария не осталась в долгу и тоже добросовестно та-

ращилась на утреннее видение.

– Ты очень красивая, – заявило видение, явно до-

вольное осмотром.

– ...кто бы говорил...

– Это хорошо, – продолжила муза, явным образом

игнорируя её замечание. – Это просто великолепно! Он

наверняка уже безумно влюбился, – и добавила со значе-

нием. – Пойдём на кухню. Я сварила кофе.

К кофе прилагался завтрак – омлет в виде сердечка,

какой-то салатик с хитрым соусом и пара дымящихся

тонких хлебцев с семечками.

– Очень интересно, – пробормотала Мария. – Вот уж

не думала, что музы готовят завтраки.

В ответ муза, которая уже успела грациозно опу-

ститься на стул и взять чашку, рассмеялась:

– Да что ты говоришь? Пять минут назад ты не ве-

рила в моё существование, а сейчас уже решаешь, что

для меня естественно, а что нет. Ох уж эти стереотипы...

Ну, что ты стоишь? Не отказывай мне в удовольствии

угостить тебя завтраком.

Фыркнув в ответ, Мария заняла свободный стул.

Она всё ещё не решила, как относиться к происходя-

щему, но придраться было не к чему. При всей сво-

ей необычности, утренняя гостья вела себя вполне

дружелюбно.

Расправляясь с салатиком, она продолжила изучать

сидящее напротив существо. В том, что перед ней не

человек, не было никаких сомнений. Даже если не об-

ращать внимания на крылья – люди так не двигаются, не

замирают надолго в нарочито картинной позе.

Казалось, перед ней статуя, которая время от време-

ни ненадолго оживает, чтобы изобразить новое чувство

и снова окаменеть. Ни единое движение музы не было

простым: она не летала, а парила, не сидела, а восседала,

не смотрела, а устремляла взор. А уж глаза её... У людей не

бывает немигающих глаз цвета лазури, зрачки которых

даже днем горят бешеным оранжевым светом. Пламя,

готовое в любой момент вырваться с обратной стороны

этого зеркала души, не сулило ничего хорошего.

– Что-то мне не верится, – заявила Мария, когда

дело дошло до кофе, – что ты разбудила меня в такую

рань с целью всего лишь угостить завтраком. Поболтать

можно было и во сне, как раньше.

Муза снова улыбнулась. Ещё один красивый, тща-

тельно выверенный жест. Она словно следовала неко-

ему канону: чтобы произвести на собеседника хорошее

впечатление, надо именно вот так поднять уголки губ,

обнажить именно вот столько зубов и вот так склонить

голову. Однако, за внешней приязнью улыбки отчёт-

ливо проступала нервозность. Не прекрасная статуя –

натянутая серебряная струна, способная как породить

небесной красоты мелодию, так и в любой момент лоп-

нуть с противным визгом, запечатлевая рубец на руке

музыканта.

вдохновительница

– У меня для тебя две важные новости. Сообщи я

их во сне – ты бы совершенно справедливо решила, что

тебе всё приснилось.

– Хм, пожалуй, ты права...

– Во-первых, тебе пора уходить, девочка. Самое вре-

мя, – заявила муза.

– Это ещё почему?

– Он уже без ума от любви, а тебе пока ещё всё рав-

но, чем кончится эта интрижка. Нет, ты не кипятись,

дослушай. Он поэт. Таким, как он, необходимы новые

сильные чувства. Я очень благодарна тебе за то, что ты

снова воспламенила его душу, но... – муза сделала эф-

фектную паузу и изобразила светлую печаль. – Если вы

продолжите, то ты полюбишь его, окружишь заботой и

вниманием. Сделаешь счастливым.

– А что в этом плохого?

– Поэт, – провозгласила муза, – не должен быть

счастлив или, хуже того, доволен. Что интересного мо-

жет написать довольный поэт? Да ничего! Их святая

обязанность – переживать и гореть чувством. А моё при-

звание – обеспечить ему такое состояние духа. И вот, я

прошу тебя: уходи. Так лучше для всех. Я знаю, тебе сей-

час не хочется на это соглашаться, но ещё пара дней – и

будет больно, а я не хочу, чтобы ты страдала.

– А если я не соглашусь?

– Это будет очень печально. Его душевный подъем

пройдет зря. Если ты думаешь, что я буду молча наблю-

дать за этим... – очарование окончательно покинуло

улыбку музы, оставив после себя лишь недобрый оскал.

– Я могу вдохновить на разное. Он такой же, как все

люди, в том смысле, что в душе у него достаточно дря-

ни. Мне ничего не стоит дать этому проявиться, – муза

помолчала, внимательно рассматривая пустую чашку, и

продолжила, уже тише. – Одна упрямая девчонка цепля-

лась за него целый месяц. А уж что он вытворял... Самое

обидное – пропал такой порыв... Не делай этого, ладно?

Я знаю, ты упрямая. Но... – она перешла на сбивчивый

умоляющий шёпот. – Прошу тебя, ведь тебе пока ещё всё

равно. Вокруг полно хороших парней, а он такой один.

Уходи. Пожалуйста!

Муза замолчала и воззрилась на неё с ожиданием.

Мольба в этих нечеловеческих глазах выглядела так же

дико, как и резкие смены тона – дружелюбие, угрозы,

отчаяние. Будь она человеком, можно было бы заподо-

зрить безумие.

Мария молчала, обдумывая ситуацию. Не то, чтобы

ей было наплевать, но нынешнее увлечение, пожалуй, и

впрямь не стоило того, чтобы проверять, на что способ-

но это странное существо.

Время шло. Застывшее напротив прекрасное изва-

яние оставалось неподвижным. Лишь пламя в глубине

не умеющих моргать лазурных глаз постепенно разгора-

лось. Гневом? Нетерпением?

– Хорошо, – решилась она. – Но я бы хотела иногда

видеться с ним.

– Конечно! – просияла муза с явным облегчением.

– Через пару месяцев – запросто. Но сегодня тебе лучше

не... Ох...

Проследив за остановившимся взглядом собесед-

ницы, она воззрилась на свою руку и осеклась. Между

изящных пальчиков сочилась тёмная кашица кофейной

гущи пополам с перемолотым в песок фарфором – всё

что, осталось от чашки, которую она стиснула в кулаке

во время напряженного ожидания.

– Это от волнения, – смущённо потупясь, пояснила

она и замолчала.

– Э-это... Пустяки, бывает, – наконец выдавила Ма-

рия. – А что насчёт второй новости?

– Тебе посвятят невиданной красоты поэму. Теперь

точно посвятят...

Оставшись одна, муза тщательно уничтожила следы

раннего завтрака и вернулась в спальню, держа в руках

несколько предметов, которые тайком позаимствовала

у Марии. Расчёску она положила на тумбочку у кровати,

перчатки – на подоконник. Капнула духов на пустующую

подушку, легко нырнула под одеяло и замерла, всматри-

ваясь в лицо поэта.

– Мой, – едва слышно прошептала она. – Снова мой

и ничей больше.

Однако, постель согрелась уже достаточно. Пора

было начинать. Она положила руку на плечо спящего,

поцеловала его в лоб. Он улыбнулся и, не открывая глаз,

попытался обнять её, но рука встретила пустоту. Там, где

только что лежала муза, тихо опадало одеяло.

Поэт проснулся, ещё не зная о том, что сегодня он

обречен создать шедевр.