Это прекрасно, но...

Бумага потемнела, начала стремительно обугливать-

ся по краям, и Андрей поспешил смахнуть её в стоящее

рядом со столом жестяное ведро.

– ...опять не то.

Вспыхнув на лету, гибнущая рукопись болидом вре-

залась в скопившийся на дне пепел, и облачко чёрных

с проседью хлопьев взметнулось вверх. Казалось, душа

неродившейся книги покинула корчащиеся в огне стра-

ницы, чтобы покрыть собою обшарпанный письменный

стол и сидящего за ним человека.

Попробуй ещё раз.

– Боюсь, лучше я уже не смогу, – тихо отозвался

Андрей.

Он не отрываясь смотрел на ведро, в котором одна

за другой погибли его работы. Десятки? Сотни? Он уже

давно сбился со счета.

Ох, трудно с вами, поэтами! Вдохновение вам по-

давай, самолюбие тешь. Еще немного, и я начну жалеть,

что я не муза. С зодчими куда как легче.

Вот этого говорить не следовало. Андрей немед-

ленно вспомнил про деда Платона, и вдохновения это

воспоминание не принесло.

***

Помимо хрестоматийной внешности – седая борода

лопатой, лукавый прищур и огромные крестьянские

ручищи – дед обладал просто неприличной для своего

возраста крепостью тела и духа. Андрей уже умудрился

вспотеть, выдохнуться и приуныть, а Платон шагал все

так же широко и размеренно, попутно успевая болтать

и курить “козьи ножки”. Самокрутки эти поражали

своей архаичностью: с едким домашним самосадом, из

древней районной газеты, часто поминающей в заго-

ловках съезды КПСС. Под стать была и дедова манера

выражаться:

– Греки мы, милок. Вся деревня как один человек.

Да ты не смотри, что я по-русски-то чешу как первый

встречный. Вижу: не веришь. Хочешь, “Одиссею” наиз-

усть прочту, по-гречески?

Андрей поспешно замотал головой. “Одиссея” на

любом языке способна превратить трудную дорогу в

просто невыносимую.

– Ото ж! – удовлетворенно резюмировал дед и оку-

тался клубами дыма. – Да не кисни ты, Андрюшенька.

Шагов двести ещё – и придем. Аккурат за этим взгороч-

ком он и стоит. Увидишь свой... феномен.

Он хмыкнул насмешливо и добавил:

– Кому феномен, а кому, почитай, каторга.

***

– Кому каторга, а кому и храм. Да ты пиши, пиши,

не отвлекайся!

 

***

Творение деда Платона возвышалось посреди зарос-

шего дремучими сорняками поля, пронизанного паути-

ной тропинок. Непривычно прямые, все они сходились

к одной точке – воротам деревянного дворца, который

запросто мог вместить всё население деревни. Даже не

будь он щедро украшен тончайшей резьбой – все равно

его можно было без преувеличения назвать шедевром

деревянного зодчества.

Андрей сунулся было к шедшему рядом деду с вос-

торгами, но тот лишь пожал плечами и скрылся в недрах

здания, унося с собой ящик с инструментами и вязанку

каких-то реек.

Изнутри дворец был менее приспособленным

для жилья, чем казалось. Большую часть его занимало

огромное, тщательно украшенное помещение с возвы-

шением в дальней от входа части. Резьба и роспись изо-

биловали сценами охоты и, почему-то, бесчисленными

изображениями медведей. Все это наводило на мысли

о храме, но отсутствие узнаваемых религиозных симво-

лов сбивало с толку окончательно.

Остаток дня Андрей провел с фотоаппаратом, а когда

закончилась карта памяти – с блокнотом и диктофоном

в руках. Даже если дед заливал насчёт всего остального,

дворец-храм сам по себе был прекрасным материалом

для статьи, а то и нескольких.

***

Платон явился когда окончательно стемнело, и мах-

нул рукой в сторону выхода. Отойдя шагов на двадцать

от здания, он остановился к нему спиной и зашарил по

карманам. Долго возился, сначала скручивая очередную

папиросу, а потом терзая спичкой стёртый бок коробка,

и лишь жадно затянувшись и выпустив первое облако

дыма, нарушил молчание:

– Ну, вот и всё. В жизни ничего краше не строил.

– Не жалко? Столько труда...

– Жалко, – буркнул дед. – Веришь ли, каждый раз

плачу. Да разве ж слезьми такое потушишь... Эх! Но как

попало тоже нельзя. Иначе... А, ладно... Садись ужинать,

Андрюша. Время есть.

– А вот теперь очень важный момент. Ты же не

верил старику до последнего, так?

Полночь застала их возле дворца-храма. Томясь

ожиданием, Андрей поминутно проверял аппаратуру

и записывал на диктофон эмоциональные замечания.

Платон молча дымил самокруткой, не спуская глаз со

своего шедевра. Больше ничего не происходило.

– Так что? Вы думаете, действительно сгорит? – на-

конец решился спросить Андрей.

Дед в очередной раз окутался дымом и негромко

отозвался:

– Всегда горело.

– Может, кто-то поджигает?

– Бывало. Немцы жгли в империалистическую, в

Гражданскую белые и красные по разу, затем в Отече-

ственную – румыны... – дед помолчал, досадливо сопя.

– Только я тебе, милок, вот что скажу. Ни один человек

не подожжёт, чтоб каждое брёвнышко разом полыхнуло,

да так, словно его в керосине вымачивали. Сколько раз

своими глазами видел: вокруг ни души, а оно само вдруг

р-раз – и пламя до небес.

– Из камня строить не пробовали?

– А то! Ещё как пробовал! Только с деревом оно про-

сто. Дотла выгорит, золу по полям-огородам раскидал на

удобрение – и строй себе сызнова. А камень этот... Кру-

ши его потом, выворачивай из кладки. Закопчённый-то!

Сам уломаешься, грязный как чертяка... Тьфу!

– Может, не строить тогда вообще?

Дед немедленно помрачнел:

– А ты иди попробуй не строить-то! В какой день

не строю – сон снится, будто дом мой вот так же... Ка-

ждое брёвнышко разом... А сам внутри! – дед помолчал,

глядя куда-то в сторону. – Ну, сон – бог с ним, да только

на двадцатый день просыпаешься, ан оно и не сон уже.

После второго раза я с этим не шутил.

– Может, место тут такое? Почему бы вам не

переехать?

– Да потому что на новом месте всё так же будет! Как

хочешь назови – сглазом ли, порчей, но оно следом пе-

реедет. Ты, милок, нос-то не криви. Тут люди и пошире

лбами бывали, учёные с приборами, да всё одно ничего

не поняли. Нет у них прибора, чтоб такое замерять.

– И давно это у вас?

– Да сколько Погореловка стоит. Веков двадцать пять

уж, ещё когда тут городишко греческой стоял. Вот от них

мы и... – заметив, что на лице слушателя все отчетливей

проступает сомнение, дед оборвал себя на середине

фразы и вспылил. – Знаешь что, голубь? Утомился я тебя

убеждать. Сиди себе, жди полуночи. Там и глянем, скри-

вишь ты такую же рожу, аль нет.

Взглянув на часы, Андрей торжествующе

воскликнул:

– Так ведь полночь-то уже прошла. Полпервого, Пла-

тон Леонидыч!

***

– Неплохо. Осталось правильно показать момент,

когда ты уверовал...

***

– Шутишь? Часы давно подводил? – Платон нео-

жиданно всполошился и начал озираться, после чего

вскочил и всплеснул руками. – Как же так? И впрямь,

полночь миновала. Неужто забыл что-то? Не достроил?

Да не может же быть. Должно уже полыхнуть-то!

И застыл как вкопанный.

Не полыхнет, – громко и отчётливо произнёс жен-

ский голос.

Откуда? Андрей вертел головой в поисках источ-

ника этого голоса, пока не наткнулся глазами на деда.

Тот уже стоял на коленях, воздев руки к небу и лопотал

что-то на смутно знакомом языке. Деревенское оканье

начисто исчезло из его речи. Вид у него был совершенно

безумный, однако больше всего Андрея почему-то по-

трясло зрелище оброненной самокрутки, которая тлела

в траве возле колена деда.

Этот годится. Я останусь в нём, – продолжал голос.

Платон заговорил громче, срываясь на крик. Кажет-

ся, спрашивал о чем-то.

Ты искупил своё кощунство. Мы квиты, – ответили

ему. – Ступай, Герострат, Тартар заждался.

Тот, кто называл себя Платоном, обмяк, съёжился –

и в следующее мгновение лишь груда тряпья напомина-

ла о том, что здесь находился живой человек.

Андрей побежал.

***

Глупо. От меня ещё никто не убегал, – улыбнулась

Артемида.

Андрей собрал листы с четверостишиями в акку-

ратную стопку и хотел было протянуть ей для ознаком-

ления, но запоздало сообразил, что всё это время она

 

подглядывала через плечо. Встретившись взглядом с

богиней, он обречённо вздохнул и бросил всю стопку в

ведро. Бумага мгновенно вспыхнула.

– Слушай, почему именно я? – устало спросил Ан-

дрей. – Герострат – это можно понять, он расплачивался

за поджог твоего храма. Но я-то? Я случайный зритель и

ни в чём перед тобой не виноват.

Быть виноватым не обязательно. Лишь бы человек

был подходящий.

– Я – подходящий?

Ты – единственный из живущих смертных, кто ве-

рит в моё существование.

– Но поэт из меня... Ты же сама сжигаешь всё, что я пишу!

Да и из Герострата зодчий поначалу был не очень.

Он строил, пока не получился настоящий храм, а ты бу-

дешь писать, пока все не почувствуют, как именно твоё

сомнение перековалось в веру. То же самое должно про-

изойти с каждым, кто прочтёт эти строки.

– Ах, вот ты о чём! Могла бы сразу сказать, что тебе

нужно Священное Писание...

Мне нужно... что?

– ...и пророк.

Какой ещё пророк?

– Сейчас, сейчас, – Андрей уже рылся на книжной

полке. – В наше время этот процесс великолепно отла-

жен. У меня тут есть пара прекрасных образцов. Тебе

понравится. Можно это будет в прозе?